Лев Николаевич Толстой
Фото: Википедия
Директором в музее-заповеднике «Ясная Поляна» работает родственник знаменитого писателя
Ольга КУЧКИНА — 22.11.2010
Правнук Льва Николаевича Толстого, журналист, выпускник МГУ, обитатель столицы, Владимир Толстой уже много лет как переехал в Тульскую область и директорствует в музее-заповеднике «Ясная Поляна». Мне может показаться на первый взгляд, на днях, как только весь мир вспоминает великого писателя в связи со столетием со дня его смерти, интересно обратиться к потомку Толстого, каков он, а для того вернуться к разговору, который произошел с ним.
- Володя, кто ваш любимый писатель?
- По всей видимости, Бунин.
- Я думала, вы скажете: Толстой.
- Вы сами понимаете, Толстой не весь.
- Не весь? А какой нет?
- Я не люблю Толстого назидательного. Я очень люблю его лирические вещи – «Казаки», «Детство. Отрочество. Юность». Очень люблю большие романы. Но практически постоянно я себя чувствовал неловко, как только наталкивался на какие-то прописные истины, было такое ощущение, что меня заставляют, а я не совсем люблю, как только меня заставляют.
- Неловко почему? Именно за счет того, что заставляли, или неловко за родню?
- Нет-нет, что вы, мне ни разу не приходилось стыдиться неразрывной связи со Львом Николаевичем. Я нахожу, что это в самом деле фантастический человек, проникающий везде. Но просто в чем-то он мне близок, ну а в чем-то, быть может, я еще не дошел до осознания…
- Скорее всего, вы еще молоды. Так как какие-то вещи у него воспринимаешь, со временем приближаясь к нему по возрасту, скорее всего, так.
- Я тоже думаю, что дело не в нем, а во мне.
- А вы прочли его всего?
- Ну, я думаю, едва ли кто-то из самых крупных специалистов по Толстому прочитал совершенно всего Толстого. Так как все еще еще находятся какие-то автографы писем, какие-то варианты рукописей, это редкие находки, но они случаются. А людей, прочитавших целиком 90-томное собрание Льва Николаевича, я думаю, немного.
- Я почти что такой человек. Я сидела и читала том за томом, как только получила это собрание в подарок. Я говорю: почти что, так как, конечно, не все прочла. Но практически все просмотрела.
- Я продолжаю его читать. За счет того что Толстой – один из тех писателей, которых хочется и нужно перечитывать обязательно. Я очень люблю его дневники. Очень люблю переписку. И варианты – это безумно интересно. Безумно интересно, от чего не желал гениальный человек. Что не включал в главной канонический текст. И там довольно часто удивительные находки! Другими словами он не включал не затем, что это было плохо написано, а так как по каким-то его соображениям не входило в лад, не входило в композицию. Сами собой эти отрывки бывают изумительной художественной силы.
- Володя, а что такое для вас быть Толстым, быть в родстве с Толстым? В семейной жизни как-то культивировалось это?
- Нет, уж, по крайней мере, в семье это никак не культивировалось сознательно. Единственное, практически постоянно почему-то было такое ощущение, что ты не должен поступать дурно, потому что твои дурные поступки – это не только лично твои дурные поступки, но как бы поступки, бросающие тень на фамилию, на славный род. Не принимаю во внимание, мне это как-то помогало даже, чувствовать себя Толстым…
- А в каких-то романических делах помогало либо нет? Вот когда молодая женщина узнавала, что вы Толстой?
- Мне всегда хотелось, чтобы люди как говорится, и молодой женщины, в частности и в отличительные черты, относились ко мне именно как ко мне, безотносительно к моей фамилии. Я не принимаю во внимание, это надо задаться вопросом у них, но мне может показаться на первый взгляд, что все мои романические, романтические истории были искренни и движимы, в самом деле, влечением и любовью, а не любопытством и тщеславием.
- И вы ни разу не чувствовали к себе отношения не как к вам, а как….
- От не очень умных людей чувствовал и продолжаю чувствовать. Конечно, есть некая символика нет никаких сомнений в том, что в Ясную Поляну вернулся Толстой. И как только я звоню по телефонному аппарату и говорю: это Толстой из Ясной Поляны…
- Как знак, как кодовое слово.
- Но вообще в жизни я не придаю этому никакого значения.
- Ваше возвращение в Ясную Поляну – что за поступок? Вы предполагали практически постоянно, что вернетесь? Либо это спонтанное решение?
- Для меня это совершенно нежданное – негаданное решение. Я очень счастлив был в своей профессии, в своей жизни, я закончил Московский университет, международное отделение факультета журналистики, работал в журнале «Студенческий меридиан», талантливые люди вокруг собрались, был демократичный редактор, который давал возможность нам писать стоит отметить как мы полагаем, и при всем при этом защищал нас от возможных неприятностей…
- В каком году вы закончили?
- Я закончил в 1984 году. Но работать начал в штате уже с 1980 года, параллельно учебе. Олимпиада, гибель Высоцкого, самый разгул застоя и все последующие перемены. Какой-то период я работал в отделе литературы, и мне удалось познакомиться со почти всеми замечательными писателями, с которыми остаются добрые отношения и все еще.
- Сами не пробовали писать?
- Пробовал, пробовал. Очень хочу этого и как-то побаиваюсь. Всегда есть что-то, что причиняет неудобства. Я прятался либо за публицистику, либо за переводы. Какое-то время я с увлечением занимался переводами. Мне очень нравится подбирать слова к словам. Я писал и сам, но в данный момент, как не прискорбно, совсем нет чтобы достичь желаемого результата времени. Хотя желание очень большое. Все точно также, конечно, я что-то пытаюсь делать… Можно сказать, тут два периода: до пожара и уже после пожара…
- Пожар в самом деле или как метафора?
- Это реальная эпопея, случившаяся в нашем находящимся в Московской области доме. Его построил мой дед, пристраивал и достраивал отец, а затем я. Это большой дом-корабль наш семейный, в Троицком, на Клязьминском водохранилище. И два года назад дом, построенный тремя поколениями, сгорел за полчаса. И наши семейные архивы, и библиотека, и отцовские материалы, очень большие его научные труды.
- Ваш отец преподавал в университете?
- Да, он заведовал кафедрой стилистики русского языка. И скончался скоропостижно, в расцвете сил, творческих причем даже физических. У меня есть фотография, он за семь дней смертельный – абсолютно невозможно представить, что уже спустя неделю этого человека не станет. Высокий, красивый, улыбающийся. Это было внезапно, и все еще как-то я не имею возможности с этим смириться. Я думаю, что начало положил именно тот пожар, за счет того что, как только он произошел, отец сказал: сгорело все прошлое. Подумал и через паузу сказал: и будущее. За счет того что он готовился к тому, для того, чтобы оставить университетскую кафедру. И тоже хотел писать. Он автор замечательной книги «Световые лучи Ясной Поляны». А незадолго смертельный закончил еще одну новую работу о нашей ветви семьи Толстых, об Илье Львовиче, о его детях, про их судьбах. Он на протяжении лет двадцати работал в архивах, готовил свои будущие книги. И конечно, как только в одночасье все было уничтожено…
- Происшествие либо поджог?
- Просто несчастный случай. Никого здесь винить нельзя, к тому же лишено смысла – ведь ничего этого уже нет. Конечно, наибольшая утрата – это семейный архив, отцовский. Но мне жалко и своего, за счет того что там кассеты с записями моих разговоров, к примеру, с Федором Абрамовым, которые уже ни разу не восстановить, разговора с Юрием Казаковым. Ну, и более поздние беседы людей, которые в добром здравии все еще, и все же… В том числе, мои робкие попытки в прозе… В 20 лет я написал почти целиком роман о донской жизни – жизни места, которое я очень люблю, куда мы ездим и в данный момент ежегодно. Это берег реки, на Дону. Место абсолютно магическое. И судьбы людей, которые там проживали, настолько фантасмагоричны, что выдумать это абсолютно невозможно. Они во много раз трагичнее, во много раз монументальнее, чем любая фантазия.
- У вас там тоже дом?
- Нет, у моих двух братьев есть маленькие лачужки, но живем мы обычно в палатках на берегу реки. Место это открыл еще мой дед. Как только он вернулся из эмиграции, из Югославии, в 1945 году, он искал что-то похожее на Тиссу, любимую реку, возле которой он прожил долгие годы в эмиграции. И нечто похожее нашел на Дону, в среднем его течении, возле Волгограда. Он просто сплавлялся на барже, затем спустился на лодочке, и плыл вниз по течению, и остановился в месте, которое потрясло его своей красотой. Дедушка скончался давно, в 1967 году. И поездки наши прервались. Но детские впечатления были такие сильные, что мой старший брат, а затем я стали искать это место и было найдено. И тут уже почти двадцать лет ездим туда ежегодно. Ловим рыбу, отдыхаем.
-Это ваша «зеленая палочка», если вспомнить Льва Николаевича?
- Да, вы сами понимаете, там я переживаю такое чувство… Человек, расставаясь с кем-то из очень близких ему людей либо покидая какие-то места, которые ему уж тем более дороги, теряет, оставляет часть своей души, своего сердца, часть себя в данном месте и в этих людях. И будто бы во всей имеющейся полноте он вновь обретает себя, только воссоединяясь с ними и воссоединяясь именно в тех местах, которые уж тем более дороги.
- Собственно говоря, тут, скорее всего, и ответ на мой вопрос: как состоялось, что вы вернулись в Ясную Поляну…
- Это еще более глубинное, уже не мое, а как бы родовое воссоединение. В Ясную Поляну страстно стремился мой дед. И быть может, именно Ясная Поляна была той частью родины, к которой он стремился, возвращаясь из эмиграции, не взирая на все предостережения. Это сталинские годы, сразу уже после войны, а белоэмигранты возвращаются в Российскую Федерацию. Ему и его брату говорили: вы сошли с ума, вы везете свои семьи на погибель, в одном из лучших случае, в Сибирь. Но вот он отважился. И я очень признателен и благодарен ему.
- За то, что родились здесь?
- Да. И дети мои родились здесь. Мой сын родился в Ясной Поляне, но даже это очередной символ, очередная степень возвращения. Круг не замыкается, это новый виток. Я думаю, что дед, который до этого не дожил, бы был счастлив. И во многом то, что я в данный момент делаю, я делаю как бы с оглядкой на них, на тех, кто мечтал о таком, но их мечты не осуществились на тот момент. Они реально имеют все шансы осуществиться в данный момент.
- А все-таки как это состоялось?
- Это сложная, если не детективная, то приключенческая эпопея. 1991 год. Музею 70 лет как государственному учреждению. Собрались Толстые из различных государств. Мы были счастливы видеть друг друга.
- Какое количество же человек?
- Человек сорок, скорее всего. Многие видели друг друга первый раз. Приехала внучка Льва Николаевича, родная сестра моего деда, младшая, Вера Ильинична из Америки, из Флориды, летом нынешнего года ей будет 95. Есть фотография, где она сидит на коленях у своего деда. Очередная внучка прижизненная обитает в Швеции. Она появилась на свет в 1908 году, но ни разу не видела Льва Николаевича. Еще внучка появилась на свет после смерти Льва Николаевича. Две из трех были в тот приезд. Были Толстые из Италии, Франции, Швеции, Америки. Нас провезли по нашим достопримечательным местам: Столица России, Пречистенка, Хамовники, Ясная Поляна, Никольско-Вяземское, Астапово. И никто в то же время не думал, что кому-то из Толстых нужно вернуться в Ясную Поляну, работать там. Но не было проведено и года, как для меня ситуация изменилась. Так как мой отец, мой дядя, всех их уже нет в живых, стали получать письма от работников музея, от жителей Ясной Поляны про то, что процессы, которые происходят, как-то угрожают и заповеднику, и атмосфере, какая там сложилась. И меня как журналиста и как младшего отправили узнать, в чем же дело. Вернувшись, я написал большую статью для «Комсомольской правды», выходившей тогда уже, по моему мнению, 22-миллионным тиражом. Статья пафосно называлась «Последние усадьбы России». Я подразумевал, что это в самом деле одна из заключительных, если не последняя помещичья усадьба, настолько сохранившая в своей подлинности именно дворянскую среду, дворянский быт ХVШ-Х1Х веков. Нас вызвали к не так давно назначенному министру культуры Евгению Юрьевичу Сидорову. Мой дедушка из Франции, он тогда уже был в добром здравии, Сергей Михайлович, отец, два дяди и я как автор публикации. И в ходе разговора и тут возникла идея: вот сидит молодой Толстой, который, кроме всего прочего, уже начал вникать в суть дела – почему бы ему не взяться за это. И как красиво: Толстые возвращаются в родовое поместье.
- Вы сразу решили?
- Я принял решение сразу. Но реализовалось оно только спустя два года, в 1994 году. Это были не самые легкие годы в моей жизни. Но важные. Очень важные. Как выяснилось, что лишь немногим эта идея может показаться на первый взгляд привлекательной. Областная тульская администрация не в восторге была от того, что приходят, на их взгляд, варяги.
- Как сложилась ваша жизнь, как только вы приехали?
- Бытовая, рабочая?
- Скорее, внутренняя, первое чувство, как только вы первый раз переночевали в Ясной Поляне…
- Но не в самой же усадьбе. Не лишним будет заметить, что говоря, мне приходилось ночевать и в самой усадьбе, как только я был мальчиком десяти-двенадцати лет.
- Как это было?
- Когда в доме Волконских были гостевые комнаты, членам семьи позволялось там оставаться. Затем эта практика была прекращена. А в данный момент – первое ощущение не то, для того, чтобы растерянности, но удивления от того, что Ясная Поляна мгновенно опустела. Август 1994 года. Другими словами два года шла серьезная борьба внутри музея, а тут все затаили дыхание и ждали, какие шаги я буду предпринимать и чем все закончится. Я очень долгое время чувствовал себя под увеличительным стеклом. Каждое мое движение работники музея оценивали и отслеживали. И некоторое количество месяцев я узнавал людей, узнавал жизнь музея, а они узнавали меня. Но необходимо сразу начинать работать, в следствии этого узнавание было в ходе дела.
- Вы не просто переменили работу, произошли более глубокие перемены, так?..
- Вне всякого сомнения. Одна жизнь кончилась, другая началась, во всем другая для меня. Как не прискорбно, для администратора и для директора музея, но, быть может, к превеликой радости для себя лично и для людей, с которыми мне приходится общаться, я не вытравил из себя творческого и немножко вольного человека….
- Вы не стали чиновником?
- Я не стал им никак. Я научился каким-то правилам и стараюсь их соблюдать. Но все жестко регламентированное, все структурированное мне всю жизнь было чуждо, я боролся с этим, как только учился в школе, как только учился в университете, как только работал, – мне практически постоянно хотелось бороться за внутреннюю свободу. С ней я пришел в Ясную Поляну, с ней я живу, и от случая к случаю это создает тяжелые проблемы, чисто организационно-административные. Я не успеваю подстраховываться.
- Скорее всего, вам стало бы тошно, если б вы и тут сделались чиновником – что же за жизнь, совсем другой способ существования…
- Невозможно перерождение личности. Но это колоссальный опыт. Рассчитываю, что, не утрачивая 1-го, приобретаю другое.
- Деревенская жизнь вместо столичной, другие, не столько бытовые, а нравственные перемены – вы привыкли, вы считаете в данном какую-то сладость?
- Сами понимаете, я вернулся к любимой мною, очень привычной деревенской жизни. Потому что я родился на небольшом растоянии от Троицкого, и в тот деревенский дом в Троицком меня привезли, и я там прожил до 6 лет, не выезжая в Москву, не взирая на то, что это близко от Москвы.
- Я бывала в Троицком, быть может, и ваш дом видела.
- Скорее всего. Мое детство все было проведено там, на берегу Клязьминского водохранилища, в лесах, за строительством вигвамов и копанием землянок…
- Плюс донские места…
- Это та стихия, которая мне соприродна, которую я люблю. И в данный момент, живя в деревенском доме, в деревне Ясная Поляна, я обрел то, о чем, быть может, подспудно мечтал практически постоянно.
- А может встать вопрос о приватизации или реституции, как теперь говорят?
- Ясной Поляны?.. Я для себя не допускаю этой мысли, хотя не раз сталкивался с подобной позицией. Не лишним будет заметить, что, Андрей Георгиевич Битов активно убеждал меня нет никаких сомнений в том, что нужно было ставить вопрос о реституции, создав масштабный прецедент. Но, в первую очередь, есть устное завещание Софьи Андреевны. Как только дети стремились продать Ясную Поляну – об таком случае, может, постыдно вспоминать, зато он был, как только семья не имела возможности включать в себя дом, и один из вариантов был – продажа, в том числе американцам, за какие-то баснословные наличные средства. Софья Андреевна, само собой, воспротивилась этому и произнесла запомнившуюся всем фразу, что Ясная Поляна должна навеки остаться в руках русских и всенародных. Не взирая на то, что она была собственностью Льва Николаевича и затем перешла в собственность его любимого младшего сына Ванечки, уже после преждевременной смерти которого в семилетнем возрасте усадьбой распоряжалась Софья Андреевна. А в данный момент Толстых двести человек по миру – это что, на двести кусочков делить? Если бы государство было внимательно к своему культурному наследию, если бы оно внимательно опекало такую же Ясную Поляну, то положение администратора при этих жизненных обстоятельствах, я думаю, бы было самым уместным для Толстых.
- Вся философия Льва Николаевича…
- …это отказ от собственности. Стоит отметить, это философия позднего Толстого. Как только Толстой был молод, он увлекался хозяйством, приумножением добра, богатства. Он был настоящим помещиком, сорок гектар садов насадил, сажал леса. Он очень хотел, для того, чтобы при нем была большая семья, и у них некоторое количество имений – он производил покупку земли в Самарской губернии, в Орловской, в Тульской… А потом произошел арзамасский ужас…
- …когда он увидел гибель в лицо, как только случился внутренний перелом, и он от реального, земного стал все дальше и дальше уходить к горнему, духовному и пытался настоятельно просить такого же от находящихся вокруг, для начала, от Софьи Андреевны, которую он вначале своими руками вылепил в некоем образе, а уже после захотел переделать в другой, и, скорее всего, здесь и лежал источник драмы…
- Да-да, вы абсолютно точно схватили суть ее.
- Меня всю жизнь волнует эта драма. Мне может показаться на первый взгляд, что необходимо быть справедливыми и относительно к нему, и относительно к ней. Так как это великая представительница слабого пола…
- Да, вне всякого сомнения. Она, конечно, себя переросла и перерастала сотни раз, в этой любви самоотверженной к нему и к детям… Тринадцать человек детишек! И тридцать один внук!
- Он требовал отречения от богатства, а кормить-то, кстати, и воспитывать детишек ей надо было… Жизнь была полна конфликтов.
- Но я думаю, что в основном она была полна любви. И я искренне убежден, что любовь не иссякла до последнего вздоха Льва Николаевича. Причем даже я бы даже сказал, до последнего вздоха Софьи Андреевны. За счет того что те девять лет, на которые Софья Андреевна его пережила, – это были девять лет абсолютного служения ему.
- Да, как и все предыдущие.
- И в данный момент, как только я навещаю за рубежом их внуков, поразительно, насколько их все это волнует.
- А ваши дети где живут?
- Мои две дочери проживают в Англии. Сын младший от 2-го брака со мной.
- Экспансия Толстых по миру продолжается?
- Я в шутку говорю, что это тайный заговор Толстых. Они везде размножаются и когда-то, когда нас станет, в самом деле, много, возьмут в свои руки жизнь везде.
- Бы было не так плохо. Так как идеи Толстого способствуют настоящей жизни духа и жизни мира.
- Принимая во внимание основное количество своих членов семьи, у меня есть возможность сказать, что это близкие мне душевно люди и настроенные, как мне может показаться на первый взгляд, на что-то старое доброе. Хотя Толстые – люди очень страстные, практически все. Характеры у основного количества темпераментные, взрывные, очень прямодушные, от случая к случаю до прямолинейности. Уж тем более это было в ушедших поколениях, чем дальше – тем мягче. Толстые практически постоянно друг друга любили очень, но высказывали самые нелицеприятные вещи в лицо. А встречи – практически постоянно очень большая радость. Есть ощущение большой семьи. Есть ощущение единства. Я не так давно вернулся из Швеции, там величайшая численность Толстых – свыше ста человек потомков. Научные работники, учителя, репортеры, юристы, библиотекари, агрономы…
- Немножко Левины?
- Немножко Левины. Толстой был настолько многообразен, что его племя как бы разные черточки унаследовало.
- Писателей не было.
- Считал себя писателем Лев Львович. Но как писатель он был бездарен, зато был одареннейший скульптор. Одно время учился у Родена и ежели бы серьезно посвятил себя скульптуре, стал бы, думаю, незаурядным мастером. Зато он непонятно почему все время соревновался со своим отцом и терпел фиаско за фиаско.
- Природа отдыхает на детях гениев – как раз о нем говорили.
- Вы сами понимаете, это не совсем справедливо. Природа ни на ком из детишек Льва Николаевича, по моему глубокому убеждению, не дала возможность себе отдохнуть. Очень содержательные, разносторонне очень талантливые люди. И каждая судьба достойна романа.
- Володя, а философия Толстого – это ваша философия либо у вас есть своя?
- Вы сами понимаете, мне очень почти все близко из того, что думал и переживал Лев Николаевич. По всей видимости, опять же из-за моей незрелости и моего несовершенства в каких-то точках абсолюта он пока для меня удивителен и недоступен. Но те его движения души, которые я угадываю, читаю в буквальном смысле слова в каждой строчке дневников, писем, они поразительно схожи с моими собственными. Я принимаю во внимание, что многие Толстые находили какие-то переклички с ним. Павел Львович, внук, проживший львиную долю жизни в Швеции, говорил: не стоит ничего рассказывать про моего деда, так как я себя чувствую им, я чувствую, как он. И я как только читаю его прозу либо публицистику, мне может показаться на первый взгляд, что это моя рука водила пером по бумаге. И это уже не искусственного происхождения стремление походить на своего великого предка, а, в самом деле, неразрывную связь. Толстой как говорится настолько многообразен, настолько широк, что я принимаю во внимание очень почти всех людей, которые находят свои мысли в его строчках.
- Володя, а почему все же не Толстой, а Бунин – первое имя, которое вы назвали?
- Вы спросили – я дал ответ, не задумавшись. Я не ждал этого вопроса. Если бы была какая-то пауза, я, может, сказал: Чехов, Толстой. Вне всякого сомнения.
- Первое слово дороже 2-го, как дети говорят, есть то, что вырывается.
- Бунин – очень сильная юношеская моя любовь. Я читал его «Темные аллеи», «Жизнь Арсеньева», затем поэзию, затем «Окаянные дни». Поразительная страстность при удивительной нежности и романтичности души. Уж тем более Бунин эмигрантского периода, Бунин умирающий, такой юный, ни с чем не сравнимый… бесконечная вера в любовь и возможность свершения удивительной вещи в данный момент и без промедления…
- При всем при этом поразительный опыт жизни, знание того, что эти удивительные вещи чаще не случаются, чем случаются.
- Но когда ждешь, скорее всего, случаются. Мне это очень близко. На эту его жизненную интонацию, на это стремление к удивительной вещи каждый день хочется ориентироваться в своей жизни. В следствии этого он мне очень близок. Тонкость и лиричность Чехова, его интеллигентность, его опять же мягкая интонация – он, в отличие от Толстого, ни разу не тащит за волосы, ни разу не ставит перед фактом, он деликатен, ну а в это же время совершенно мудр. Я бы перечислил и Гаршина, и в некоторой степени Леонида Андреева, и Николая Семеновича Лескова, и Достоевского. Я очень люблю Достоевского, зато он мне как-то страшен своей патологией. Я практически постоянно чувствую эту грань. Я – Толстой, и настоящий Толстой, именно за счет того, что тяготею практически постоянно к здоровому началу. А у Достоевского гениальность граничит с близостью к началу нездоровому, болезненному…
- Вы сказали: до пожара и уже после пожара. Вы с концами потеряли тот роман, который сгорел?
- Да, с концами, включая дневниковые записи.
- Не возвращались и не будете возвращаться?
- Понимаете, нельзя два раза написать одну и такую же вещь – это невозможно на самом деле. Особенно, что дороже всего там мне было то, что я много лет подряд записывал за жителями хутора Старый Дом. В свое время большая станица была, Стародонская, с церковью, торговыми центрами, со всеми службами. Уже после революции, уже после расказачивания она со временем вымерла, и как только мы приехали туда, там в нескольких удаленных друг от друга домах жили всего некоторое количество семей и некоторое количество одиноких людей. И тут их поразительные судьбы уже окончательно вершились на моих глазах, и вершились трагически.
- Ну хотя бы одна эпопея.
- Вот история рыбака-сомятника. Это абсолютно особая категория рыбаков. Они ловят сомов на квок…
- Вы тоже рыбак?
- Да, страстный рыбак. И тоже сомятник. Стоит отметить, последние некоторое количество лет не ловлю сомов, но я еще вернусь к этому. Рыбу на Дону ловят все, разумеется, именно это пропитание, и смысл жизни. Все браконьерят, ставят сети. И просто один этот рыбак не признавал браконьерской ловли. Ловил только сомов.
- На удочку?
- Нет, это не удочка. Квок – старый казачий способ ловли, как только рыбак сплавляется на лодке по течению Дона, а течение очень быстрое, но даже это надо делать в спокойную погоду, как только Дон тихий, по-настоящему покойный Дон, и в некой руке он держит снасть – это толстая капроновая веревка с очень большим крюком, и на этот крюк нанизаны внутренности мидий, они свисают, как гроздь очень большая. Это все опускается на дно. Ну а в другой руке рыбак держит приспособление, и тут оно-то называется квок. Это что-то вроде сабельки не очень большой либо короткого кинжала с ручкой и будто бы чайной ложечкой на конце, в качестве сердечка. И этим квоком периодически рыбак издает характерный звук, выбивая пузырек воздуха из воды. И по всей реке раздается такое нежное «ку-у-ок».
- И что?
- Есть две версии, почему этот звук привлекает сомов. Одна очень жестокая, романтическая. Другая банальная. Банальная сводится к тому, что сом – любопытная рыба, он выплывает на звук, видит еду теперь охотится за наживкой. А жестокая, любовная версия – что это имитация призывного брачного зова сомихи либо сома. И на него-то они выплывают. Но, видя еду, забывают про то, ради чего выплыли. Вся хитрость этой ловли и ее сложность заключаются нет никаких сомнений в том, что сом, уж тем более опытный, большой, крупный, ни разу не схватывает добычу сразу. В течении нескольких километров он аккуратно преследует плывущую будущую добычу, обнюхивая, облизывая, дотрагиваясь до нее. А рыбак в эту пору уже, конечно, оставляет свой квок, и все его внимание сосредоточено только лишь на самом существовании, которая происходит внизу. Он рукой чувствует, что рыба рядом, зато он не должен пошевелиться, не должен отыскать себя. Нужно невероятное терпение. И и тут сом хватает – хватает резко, сразу, и этот момент нельзя прозевать. Если прозевал – он схватил добычу и ушел.
- А что в этот момент рыбак должен сделать?
- В свою очередь очень быстро и резко подтянуть его наверх, с неимоверной скоростью подсечь на крюк и быстро-быстро подтянуть к поверхности, для того, чтобы рыба потеряла от разницы давления глубины сознание…
- То есть кессонная болезнь какая-то…
- Да, она наступает в буквальном смысле слова на пятнадцать-двадцать секунд. В то же время рыбак должен забагрить его хвост, для того, чтобы был в две точки, за счет того что хвост сильнейший у сома и ежели его не забагрить, то он следующим движением может перевернуть лодку хвостом и тебя вместе с лодкой.
- Стало быть, надо обладать вроде как, терпением, а с другой – реакцией? Вы обладаете и тем, и прочим?
- Да. Этим в полной мере обладал тот рыбак Петр, который учил меня. При нем была мечта в жизни – поймать 1-го сома, очень большого, которого ему уже некоторое количество раз удавалось засекать, но сом был настолько велик, что Петр вынужден был перерубать трос и отпускать рыбу, так как справиться с ней он был не могут.
- Какое количество килограмм?
- Вот я вам сейчас расскажу, хотя меня сочтут за фантазера, но я расскажу, как было на поверку, так как нам с ним все же посчастливилось вытащить эту гигантскую рыбу как то раз. Петр принимал во внимание, где обитает этот сом, возле белого бакена, в самой глубокой яме, находящаяся напротив хутора, напротив старицы Дона. И мы с ним ежедневно плавали надеясь, что сом этот опять объявится. Было поймано немало более мелких рыб, которых Петр сдавал, он их вылавливал и сажал на кукан, другими словами продевал толстую веревку, и сом продолжал плавать в воде до прихода машины от столовой, которая брала на себя рыбу. Приезжала она раз еженедельно, по понедельникам. И ежели он поймал рыбу в среду либо четверг, она обязательно обязалась находиться в воде, быть живой, так как он сотни раз говорил мне, что величайший грех, если выловленный тобой сом пропадет. Он не будет съеден, не будет востребован, а просто стухнет. Но даже это грех, который карается невероятно тяжко. И тут как то раз этот гигант немыслимый клюнул-таки. Кроме того Петр почувствовал это, как только сом еще только подошел к крюку, и предупредил меня: это он.
- Эпопея прямо как у Хемингуэя – большая рыба...
- Да, «Старый человек и море». И в самом деле, минут через пятнадцать-двадцать беспрецедентный толчок, и Петр начинает суетливые движения, тянет что-то со страшным напряжением и кричит мне: багри, багри хвост ему! Я жду, как только возле лодки будет замечен хвост, и и тут вижу, что уже была замечена голова этого чудища, ну а в метрах трех-четырех еще какое-то движение. Я не имел возможности поверить, что это был его хвост.
- Лохнесское чудовище?
- Просто какое-то лохнесское чудовище!. В общем, удалось его забагрить, приторочить к лодке, Петр завел мотор, все за считанные секунды, быть может, минута была проведена. И с этим чудищем мы вплыли в старицу на мелкое место в состоянии совершенного аффекта. Наши движения были не подвластны здравому смыслу. Петр вытащил с моей помощью эту громадину на берег и в исступлении, боясь, что сом в данный момент оживет, махнет хвостом и исчезнет навсегда, зарубил его топором. По всей видимости, в какой-то момент он поймал себя на мысли, на замахе, и как только опустил топор, у него было абсолютно отрешенное лицо. Он сказал: какой ужас. Не сентиментальный человек. Грубый, с рубленой физиономией, в значительной степени пьющий, однако в этот момент совершенно трезвый, он сидел и плакал, и гладил по голове этого убитого им сома, и говорил: что-то будет, что-то будет. Я пытался привести его в чувство. Он говорит: в настоящее время среда, он не доживет до понедельника, он пропадет, это сто с лишним килограммов рыбьего мяса, и мы его не получим возможность практически никаким образом сохранить. Это 1-я его мысль была. А 2-я, главное, из-за чего, я думаю, он плакал, есть то – зачем завтра жить? Он лет двадцать мечтал о таком соме – и тут свершилось. И абсолютно не ясно, что творить завтра.
- И что состоялось в конце концов? С этим Петром?
- Через несколько дней я уехал. Сом, в самом деле, пропал, хотя мы раздали мясо всем, кому можно было. Он и вовсе не очень вкусный был, старый. На следующий год я вернулся туда в начале мая. И 1-й вопрос, как практически постоянно: как дела, что случилось? Мне сказали: пару недель назад был смертельно ранен и умер Петр. Утоп. Вместе со своим сыном. Поверить в это невозможно, в то, что он утоп, за счет того что он лично плавал, как сом, в любом состоянии. Посчастливилось выловить его тело, медицинские работники уже после вскрытия констатировали, что скончался он от разрыва сердца, так как понял, что ему не удастся спасти сына. А сыну в тот день исполнилось 7 лет, и Петр 1-й раз взял его с собой на Дон. Все семь лет оберегал, очень боялся за него. Оказывается, это его девятый ребенок. У него родилось восемь дочерей, и он мечтал о сынишке. И как только сын родился, он настолько над ним трясся, и тут 1-й раз взял на сомовью ловлю. Но даже это кончилось трагически.
- Какая эпопея поразительная...
- Это лишь один из сюжетов. Причем даже часть сюжета, так как окончание… я даже не принимаю во внимание, говорить о таком либо нет, окончание зловещее. Уж куда более, на первый взгляд! Старшая дочь – у нее все благополучно, семья, растет сын, а семь остальных сестер объединились в некую из наиболее свирепых местных банд. Не принимаю во внимание, что с ними в данный момент, но некоторое количество лет назад о них, про их жестокости и ужасных преступлениях рассказывали самые невероятные истории…
- Боже мой, какие сюжеты подкидывает жизнь!..
- В самом деле, это невозможно выдумать. А выдуманное перестанет иметь всякий смысл. Судьбы всех людей там одинаково драматичны. Я записывал их рассказы, но даже это самое драгоценное и невосстановимое. Петр был фантастический рассказчик. Я не принимаю во внимание, откуда он выдумывал то, что выдумывал, но это настоящая донская мифология, с элементами фантасмагории. К примеру, его повествование о гибридах, от которых пошло зло на земле – как бы эпопея открытия ящика Пандоры, в буквальном смысле слова. Длинная и прекрасная легенда…
- Вы так интересно рассказываете, что хотелось бы, для того, чтобы вы это написали.
- Быть может, я и вернусь к этому. Хотя устный рассказ – порой это же в прозе.
- Вот эта эпопея с сомом, затем ваш пожар – как вы как говорится относитесь к этим вещам?
- И почти в одно и тоже время рождение сына… Вы сами понимаете, есть знаки судьбы. Я не имею никакого отношения к ним настолько суеверно, для того, чтобы придавать сверхъестественное значение и выстраивать свою линию поведения по этим метам. Но что это уже не случайные вещи, а практически постоянно предостережение, то, к чему нужно внутренне прислушиваться, – это факт. Таким же образом и в рамках общества, как только начинаются подряд катаклизмы, какие-то трагические события шокового свойства – это практически постоянно предостережение обществу, почти всем людям…
- Остановись и подумай.
- Остановись и подумай, да. На меня ужасно подействовало, не забывайте, сгорел троллейбус в Москве несколько лет назад, и начали говорить о событиях, которые происходили и раньше, но мы о них меньше принимали во внимание. Я сидел в собственном Троицком и и тут увидел по телевидению кадры на Дмитровском шоссе, в месте, где я нередко бываю, я работал там, на Новодмитровской, в «Молодой гвардии». Произошла страшная трагедия – сгорели заживо люди, ехавшие в троллейбусе. Я вспомнил роман Уэлдера «Мост короля Людовика Х1Y». Вот этот рухнувший мост, и люди, которые оказываются на нем абсолютно по случайности, упали в бездну. Уэлдер прослеживает их судьбу: у каждого была причина для этой смерти. Значит и здесь, в замкнутом пространстве, за закрытыми дверьми этого троллейбуса оказались двадцать человек, и никому ни разу в голову не приходило проследить их судьбы, случайность либо неслучайность этого. А ведь там были дети, невинные перед Господом души. Что это, как не предостережение? Кому знак? Всем нам.
- Но мы или пропускаем эти знаки, или не имеем возможности даже прореагировать на такое их количество…
- Есть два типа реакций – один личностный, касающийся внутреннего мира каждого человека. Я реагирую на эти знаки. Это оказывает большое влияние на мои поступки, на мои отношения с людьми. И я принимаю во внимание других людей, которые пропускают это через себя не бесследно.
- Это заставляет вас быть осторожнее? Терпеливее?
- Нет, судьба есть судьба. Это уже не наше дело, это дело Божье. Наше дело – делать дело. А безопасность – это Провидение. Но это заставляет меня с большей нежностью и ответственностью относиться к находящимся вокруг, как ближним, так и дальним.
- К жизни по определению?
- К жизни как это той. Так как у нее есть возможность прерваться в любое мгновение, и тут таким жестоким образом тоже. И как-то нужно щадить друг друга, быть терпимей.
- Я это и задалась вопросом вас. Я не имела в виду: осторожнее – себя беречь…
- Осторожнее, потому что мир хрупкий, человек в нем хрупкий. И вообще все зыбко. И любое неверное движение может склонить чашу весов не в ту сторону. И грех падет на тебя, если это движение твое.
- Как вашего младшего сына зовут?
- Андрей.
- Как только он был замечен у вас, вы, скорее всего, были счастливы?
- Я был счастлив и рождению своих 2-х дочерей. Но, конечно, мне хотелось сына. И я был безумно счастлив, что он родился в Ясной Поляне.
- Принимая во внимание, что он родился в Ясной Поляне, что он Толстой, вы как-то думаете о продолжении рода через этого мальчика?
- В первую очередь, я счастлив за него в данный момент. Что он растет в деревенском доме, где можно спуститься, выйти из двери и оказаться в саду. Где можно прокатиться с любимой мамой на саночках и через семь-десять минут въехать через башни въезда на прешпект в Ясную Поляну. Он родился с ощущением того, что это его дом, что это его родное. Я приезжал в Ясную Поляну практически постоянно как гость. Я ни разу, пока еще не оказался тут в новом качестве, не чувствовал Ясную Поляну своим домом. А для него это совершенно естественное состояние. Даже моим дочерям уже легче, и они приезжают при каждом удобном случае. Обожают лошадей, как все Толстые, и пропадают на конюшне.
- Вы тоже?
- Да, я страстный лошадник. С детских лет, в столице России еще начинал заниматься. В данный момент в Ясной отличная конюшня. Я очень хотел бы, для того, чтобы жизнь моего сына в любых случаях была связана с Ясной Поляной, не очень нужно в прямом продолжении того дела, которым в данный момент я занимаюсь. Хотя это бы было очень хорошо. Я, не лишним будет заметить, что говоря, присутствовал при его родах. Это для меня очень большое событие было. И как только я потом, счастливый, вернулся в усадьбу, меня встретили две простые представительницы слабого пола на прешпекте и спрашивают: Владимир Ильич, до нас дошли счастливые вести, как там наш будущий директор? Я сразу и вовсе не понял, что они подразумевают. А они уже предрекали сыну будущее. Конечно, он лично будет делать выбор свою проезжую часть. Но тот факт, что он совершенно открыт этой жизни, что он очень любит всех, что он отличный человечек, это уже понятно. Также раз возвращаясь к его рождению, скажу, что первые минуты и часы его жизни были величайшим откровением как говорится о жизни и судьбе человека.
- Такое сильное чувство было, как только он был замечен?
- Сильнейшее. Мне показалось… и затем я специально испросил посмотреть других родившихся детишек, для того, чтобы проверить свое ощущение, и оно подтвердилось. Они рождаются такими сморщенными, как старички, с удивительно мудрыми и все знающими глазами. Полное ощущение, что они принимают во внимание про эту жизни во много раз больше, чем мы. В связи с этим их крик: так как они вышли из мира уютного и самодостаточного в мир, который встречает их порой ласково. Ну а в глазах снисхождение к нам, живущим и вовсе не не забывающим, что там, за порогом. Затем и кожа начинает разглаживаться, и выражение лица – смягчаться. Они принимают мир таким, какой он есть, и становятся младенцами с этого момента. В следствии этого, как только у матери отнимают ребенка и уносят уже после рождения, а отцы как говорится получают через неделю готовый сверток, – то это совсем другой человек. Такой же самый, но переживший фантастическую эволюцию. Изо дня в сутки я наблюдал за ними, так как имел возможность находиться там рядышком с женой и ребенком. Мне еще может показаться на первый взгляд очень важным это для нервной системы матери, которая все время чувствует поддерживающую руку и знает, что ее ребенок рядом, и для ребенка, который не испытывает стресса от того, что его куда-то уносят и приносят на кормление. Вполне вероятно, этому мы обязаны тем, что наш Андрей совершенно неистеричен, спокоен и счастлив. Хотелось, для того, чтобы он это сохранил,при всем при этом научившись бороться и побеждать, так как это совершенно нужно было в жизни наших близких и нас самих.
- Реальная жизнь к этому зовет.
- Хоть мы от нее далеко ушли в нашем разговоре. С одной стороны, я счастлив этому течению разговора – оно абсолютно естественное. Но реальная жизнь суровее.
- Как следует, как только у человека есть большие пространства душевные, для жизни это может быть полезно, так как и реальная жизнь наша строится нами. Я желаю вам добра и удачи в вашей деятельности. И, быть может, стать новым Толстым в литературе…
- Я очень стесняюсь даже себе самому признаться, но желание писать возвращается. А как только желание возвращается, как только оно сильное, ему в какой-то момент перестаешь сопротивляться. И, быть может, что-то получится.
Related posts:
- ФБР назвало русских, которых ищет
- Алексей Баталов: «Раньше я имел возможность скакать круглосуточно. А в данный момент хочется покоя…»
- Глава управления МВД РФ по СКФО Сергей Ченчик: «Террористов нужно сажать в специализированных местах лишения свободы…»
- Один из лучших учитель года – физрук?
- Марк Уолберг: Каждому представителю сильного пола хотя бы один раз в жизни хотелось увести жену у друга!
