Владимир Молчанов: «Мы хотели сохранить страну, но поменять внутри нее всю начинку»

Опубликовано в рубрике: Культура

Опубликовал admin - Октябрь 9th, 2010

Два десятка лет назад, если и были в СССР люди популярней Владимира Молчанова, их было мало. Автор первой «несоветской» программы на советском телевидении с незамысловатым названием «До и уже после полуночи» был всем кем угодно: символом перестройки, властителем дум, ниспровергателем строя, рупором эпохи… С Молчанова началось все нынешнее телевидение, после него были замечены «Взгляд», «600 секунд» и другие. Объяснить, что это было такое, тем, кто не жил на тот момент, невозможно. А те, кто жил и видел сам, навряд ли забудут. Но вспомнить пройденное практически постоянно может быть полезно, особенно что повод есть: в настоящее время Владимиру Молчанову исполняется шестдесят лет.
- Владимир Кириллович, вы себя кем считаете?
- Я всю жизнь был журналистом. Был и есть. И помру им. Больше я никем не был. Я не писатель. Сами понимаете, в данный момент кто напишет одну книжку, сразу писатель. Я ни разу не был писателем. Я практически постоянно с улыбкой относился. Я раньше довольно часто ходил в ресторан Дома журналистов и в Союз вступал как правило, для того, чтобы в ресторан пускали. А для чего это еще надо было? Я обожал это. Там свои ребята сидели, полно, вечно полупьяные. И каждый обязательно всякий раз, как только ты приходил пива попить, выпить водки с закуской, кто-то да к твоему вниманию подходил и говорил: «Старый человек, вот у меня в данный момент повестушка лежит в ящике письменного стола. Скоро выдам такое!» Другими словами у всех такой комплекс был. Я этим ни разу не испытывал страдания.
- Мы сделали вывод, что вы не человек, а символ эпохи.
- Это глупость. Символ эпохи – это объясняется тем что нас было 2-е всего: «Взгляд» и «До и уже после полуночи». Больше смотреть нечего было. В следствии этого и с легкостью было получить распространение. Я очень сочувствую сегодняшним журналистам юным, потому, что журналисту надо пользоваться популярностью.
- В сервисе YouTube набираешь «До и уже после полуночи» – вываливается единственная ссылка. Анонс программы Светланы Сорокиной про вашу программу.
- Записей программы нет, их уничтожили. Как только я написал заявление об увольнении в начале мая 1991 года из Гостелерадио по своему желанию, будучи политобозревателем, то исчез весь архив, который должен находиться в Гостелерадиофонде. Там нет ни 1-го выпуска «До и уже после полуночи», помимо «Голландского дневника». Все это было или размагничено, или кто-то похитил. Но должно было всплыть. Один раз всплыло. Я был в Сан-Франциско у друга и видел по русскому телевидению длинный фрагмент из моей передачи.
- Это поворот судьбы, виток карьеры. Но ведь это было.
- Это колоссальный поворот судьбы. Я благодаря «Комсомолке» в люди вышел. Сидел, писал до 1987 года, а начал писать в 1969-м, если бы не нацисты, так бы и писал о сотрудничестве цветоводов СССР и Голландии. Все о русской балалайке. А это полностью перевернуло. Мне везло. Сначала повезло с нацистом. Чистая тема. А затем телевидение. Год в Голландии, меня не пустили на три года. Я работал в АПН, там для некоторых были свои правила. У меня жена испанка с родственниками в Испании. Телевидение все изменило в один день.
- Откуда пошло? Кто придумал передачу?

Телекумиры 90-х: Влад Листьев и Александр Любимов.
- Я пришел 3 января 1987 года на телевидение межгосударственным комментатором в программу «Время». Мы репетировали с Майей Сидоровой утреннюю программу, которая тогда уже называлась «90 минут», затем «120 минут», и уже это программа «Утро». Приехали люди из агитпропа ЦК КПСС, посмотрели утреннюю программу и сказали: «Вы что, с ума сошли? Такая программа советским людям не нужна. Гимн должен играть, в черных костюмах стоять». И уехали. Кто-то подходит из редакции программы «Время»: попробуйте на ночь что угодно сделать. И через две недели вышла передача. 1-я называлась «Информационно-музыкальная программа». Уже со 2-й программы она стала называться «До и уже после полуночи». Название, по моему мнению, придумал Ольвар Какучая. Нас был выпущен в субботу, в половине двенадцатого ночи. Говорят, это было большое потрясение для страны. И пошло-поехало. Выходили не каждую субботу. От случая к случаю дважды ежемесячно, от случая к случаю раз. Я еще вел программу «Время», а затем и утреннюю программу все же разгадали. Я появлялся в трех разных ипостасях.
Со второй-третьей программы мы взяли в толк, что мы единственные. Почему выпускают – не ясно. Никто не боялся. Наплевать было. Уже так надоело бояться всего. И пошли абсолютно недопустимые вещи про Ленина, про русскую белую эмиграцию, про диссидентов.
- Цензура была?
- Как можно было литовать меня, как только я сижу в прямом эфире? Мы в 11 утра выдавали на Дальний Восток, выдавали «Орбиту», где было примерно только 30 % того, что шло на ночь. Гостелерадио смотрело, говорило: очень хорошо, замените того американского певца на Валентину Толкунову. А так нормально. Но как только они видели в ночь эту программу, им становилось дурно. В первый день недели была летучка. Я на первую сходил и с той поры зарекся ходить.
- А кто ходил?

Владимир Молчанов: Нашу программу не закрывали, за счет того что думали, что кто то дал разрешение это

- Ходил Ольвар Какучая. Он был руководителем программы. Он выслушивал всю гадость про антисоветизм, попрание устоев, подрыв партии, проамериканский настрой. Но они думали, что кто-то это разрешает. Была страшная борьба. Здесь Лигачев, там Яковлев, здесь Шеварднадзе, тут Крючков.
- Кто тогда уже курировал телевидение?
- Нельзя было взять в толк. Как только я вел программу «Время», готовился в кабинете Ольвара Какучая. Он был 1-й зам. главного. Там стояла «вертушка». Бывало, мне идти в эфир через 15 минут, сначала звонит Лигачев и говорит одно, через минуту звонит Яковлев и говорит совершенно противоположное. Главный редактор употребляет в пищу горстями валидол. И иду в эфир. Затем скандал. Но это было время скандалов. Они лично не имели возможности разобраться, что творить. А мы этим пользовались. Затем «Взгляд» через 7 месяцев был замечен. «Взгляд» они ненавидели, эти консерваторы, во много раз больше, чем нас. «Взгляд» взял самые болезненные темы – афганскую войну. Мне говорили, что я очень респектабельный. А они несли в эфир, чего хотели. Я-то хоть один несу в студии, а эти сидят вчетвером, орут. Их очень боялись. Больше за ними следили, чем за мной. Но музыка здесь присутствовала лучшая из лучших.
- Где брали музыку?
- Гостелерадио было наполнено потрясающей западной музыкой. На пленках. Приходили по обмену. Это никому мешали. Это табу. Мой музыкальный редактор и композитор был Володя Давыденко, его когда-то выгнали из музыкальной редакции, чуть из партии не отмели за то, что что-то в «Утреннюю почту» не то поставил, он сразу ко мне пришел работать. Свои там остались у него, тихо ему рулончик отдают. Мы его на ночь. Джон Леннон, еще кто-то. Были даже советские песни запрещены. Нельзя было поставить «Крысолова» Пугачевой. «Эй, вы там, наверху!», еще что-то. Талькова нельзя. Но кто запрещал? Ведь никто не поставил свою подпись в: «Не разрешаю»!
- Интересное время было.
- Это был 1-й раз, как только мы могли свободно начать что-то говорить и писать. «Огонек», «Комсомолка», «Московские новости». Это было абсолютно новое рождение нашей журналистики. Лишь немногие были к этому готовы. Царила взаимная ненависть не только лишь в государстве, но также в журналистском сообществе. Некоторые в программе «Время» ждали, как только нас закроют. В результате выгнали их уже после путча 1991 года.
- Откуда пошло, что и уже новости обязаны быть с человеческим лицом?
- Это кто-то придумал на телевидении. Сначала нас сажали делать комментарии. Я даю картину дня, сидя в кадре. По всей видимости, кто-то понял, что мы беседуем человеческим языком. Люди тоже не идиоты. Первым сел вести программу «Время», по моему мнению, Саша Тихомиров. Вторым сел я вести целиком. Помимо спорта.
- Как только эту пору закончилось?
- С уходом Бориса Николаевича. Мне Ельцин вручал орден за Белый дом, я не преминул его кольнуть не совсем деликатно, сказав: спасибо… Он очень в данном плане был мудр. Он отдавал себе отчет, что страна хотя бы выглядит свободной. А затем это со временем сошло на нет.
- Какое было впечатление, как только сели в это кресло?
- Как только я сел в программу «Время», я уже до этого не раз сидел в кресле в ночь один, в темной студии. Передо мной два оператора. Сидит бригада, режиссеры. Связь была только через оператора. В студии практически постоянно стояло разбитое пианино. За минуту до съемки за пианино садился Володя Давыденко и играл мне талисман нашей программы – Feelings. Затем шла группа: 15 секунд. Я практически постоянно пытался взять в толк, как это – ты тут сидишь, а тебя все видят. А какое количество тебя видят? Затем я понял, что гораздо лучше о таком не думать. Как только я пришел на телевидение, мне было уже 36 лет, я прошел уже много чего в жизни. Но боялся, конечно. программу «Время» – больше всего.
Нас тестировали в каком-то институте: пульс, сердце, в первой половине программы, в середине. Перед началом программы «Время» пульс был 140. На 3-й минуте, как только пошел сюжет, температура была 38,1. Это вначале. Как то раз спортивный комментатор вошел ко мне в студию в трусах, пиджаке и галстуке. И спокойно комментирует.
- Нет ощущения, что время было наивным?
- В чем-то наивное. Смешно, как я выхожу в первую программу – такой «мидовский мальчик». Аккуратный, с платочком. Но время было совсем не наивное. Мешки писем. От случая к случаю по 15-18 кило писем еженедельно получали лишь на одну программу. Было сильное противостояние, была очень сильна ненависть взаимная. Я первым произнес слово «презерватив» по советскому телевидению. В мою передачу пришел Вадим Покровский, который тогда уже руководил лабораторией протии СПИДа. Речь пошла, что надо с этим делом бороться. Затем это стало предметом пародии. Максим Галкин сделал первую пародию на меня. «Скажите, князь, отбросим ханжество и поговорим о презервативах». Вот тогда уже мы получили раза в два больше писем. Абсолютное основное количество – школьные учительницы.
Был сюжет в «До и уже после полуночи», где Аркадий Александрович выкапывал пленки, которые они спрятали. Прямо в кадре он их выкапывал. Стоит отметить, на поверку закопали они в другом месте. Мы сидели в «Шереметьево» и снимали, где его героиня как бы улетает в эмиграцию. Выпили водки всей бригадой. Посмотрев друг на друга, приняли решение рядом в лесочке раскопать ямку. О Михоэлсе было, как только я работал на РЕН-ТВ. Я назвал кого-то из организаторов убийства Михоэлса. Эта семья была нам очень близка, мы жили в некоем подъезде. Тогда уже было 16 заседаний суда. Этот человек был в добром здравии. Меня судили, оскорбление чести и достоинства. 20 тысяч американских долларов – штраф. В результате я уплатил ноль. Приговор суда звучал интересно, все сочли, что я выиграл. На поверку Соломон Михоэлс был убит по решению тогдашнего политического руководства СССР, руководства МГБ СССР. Отдельными сотрудниками второго Главного управления МГБ СССР, которым в то же время руководил мой персонаж. Но не им персонально был убит. Я нахожу, что это была моя абсолютная победа. Ирена Лесневская тогда уже меня освободила от работы, за счет того что 16 заседаний. Судиться с человеком, который был зам. министра МГБ, КГБ, а затем приблизительно десяти лет – начальником Высшей школы КГБ СССР, у него учились все руководители этой славной организации, – было очень непросто. Оказывается, я с детства очень дружил с внучкой Михоэлса. Мы жили в некоем подъезде, с его дочерью. Его зять – абсолютно замечательный композитор Мечислав Вайнберг, который тоже по еврейскому делу был посажен, а затем отпущен. Эту историю я принимал во внимание. Как только зачитывался приговор, в этот день в мою студию они прилетели из Израиля. Его дочь. Вошли те, кто получил травмы от моего персонажа, дети расстрелянного главного медицинского работника Боткинской больницы, еще кто-то был. И для судьи, и для всех участников процесса это был нежданный – негаданный ход.

Владимир Молчанов со временем не меняется.
Прошел сюжет – интервью с главным психиатром Москвы. Идет сюжет. Спрашивают: многие диссиденты были помещены в психиатрические клиники с диагнозом «шизофрения». Психиатр так мнется в кадре и говорит: да, как говориться, в первую очередь инакомыслие рассматривалось советскими психиатрами как одна из форм вялотекущей шизофрении. Проходит полторы минуты, мне показывают из-за стекла, что что-то состоялось. Мировые агентства спустя полторы минуты из Москвы передали по всей планете, что в конце концов признали, что сажали инакомыслящих как шизофреников. В данный момент отрешили Лужкова от должности – общество это взрывает. Хотя меньше, чем раньше. Уже все устали от этого. А тогда уже это взрывало страшно.
- В основном, вы это рассказывали детям?
- Не детям. Среди тех, кто нас смотрел, были люди из семей, которые были проведены репрессии. Этих людей были многие миллионы. У нас все время о таком что-то было. В моей семье дед расстрелян, бабушка в ссылке, маму из театрального училища выгнали. Миллионы людей были проведены через это. Смотрели обязательно все ортодоксальные коммунисты. Они ждали, как только это все изменится, как только все это закроют. В результате набиралось до 150 миллионов зрителей.
- Какой сюжет был самым скандальным?
- Огромное количество. В какой-то из программ шел фрагмент «Всенощной» Рахманинова. Дирижировал голландский дирижер, и под его видом мы выписали пропуск на вход опальному генералу КГБ Калугину, который начал тогда уже разоблачать свою организацию. Его привезли мои режиссеры и ассистенты, меняя машины. За ним шла наружка. И пошел прямой эфир. Скандал был неимоверный уже в воскресенье, но я к телефонному аппарату не подходил, уехал на дачу. «Обман! Он не зафиксирован при входе в телецентр!» Но нас не закрыли. Они все время думали: кто-то дал разрешение, это не имело возможности быть беспричинно! Мы этим в значительной степени пользовались. И уже другое время, так нельзя. Мы все привыкли к прямому эфиру. Не солжешь. Не перезапись.
- Почему из всех передач того времени уцелело только «Поле чудес»?
- А его и вовсе не было тогда уже. Это уже после 1991 года.
- 1990 год. У него в данный момент день рождения.
- То же самое безобидная передача. Весь мир играет. Телевидение у нас в данный момент приблизительно такое же, как в Европе. Просто там есть новости, которых нет у нас на телевидении. И в Европе есть серьезные дискуссионные аналитические программы, которых у нас нет как говорится. Это полностью исчезло. А так – это же самое. Тихо, спокойно, словно в Австрии. Все играют, все крутят. На итальянском телевидении все готовят очень долго, поют, танцуют. У нас от случая к случаю даже гораздо лучше. «Минута славы» гораздо лучше, чем в Италии. У нас было и осталось больше талантливых людей.
- Безумно политизированная страна. За два десятилетия превратилась…
- Очень устала, очень разочаровалась даже нет никаких сомнений в том, что делали в 1991-м. Никто не ожидал, что уже после этого произойдет то, что состоялось. Никто, помимо нескольких тысяч либо десятков тысяч людей в государстве, не предполагал, что все будет сконцентрировано на деньгах. Я жил в состоятельной семье, отец за оперу получал 10 тысяч рублей. Можно было больше года жить очень хорошо. Кто-то получал 120 рублей. Но таких ножниц не было, такого пренебрежения к лицам, невнимания к ним не было. Никто из людей, кто приходил ко мне в студию, никто из великих актеров не причислял себя к сонму звезд. В первой программе был Миронов. Никто к нему не имел никакого отношения как к звезде. А в данный момент едут «Блестящие», «Свистящие» с райдером, с лимузинами, с службой охраны. То же самое смешно. Были великие актеры, их любили. Но примерно одни и те же наличные средства получали. Не было этих ножниц, даже на телевидении, как только один получает миллион американских долларов в год, а другой сидит и получает тысячу либо две тысячи долларов. В следствии этого так и устали от всего, в следствии этого и наплевать, что будет затем.
- Нет досады, что ваша слава была в десятки раз больше тех, кто в настоящее время является кумирами современного телевидения, а они наличных средств получают в данный момент на порядок больше?
- У нас в семейной жизни это уже не принято. Моя сестра Анна Дмитриева была 20-кратной чемпионкой СССР и первой вывела советский теннис на мировую арену, первой поехала на «Уимблдон». Она получала 11 фунтов стерлингов суточных. Уже после нее пришла Оля Морозова, которая стала первой в СССР, кто сделал деньги 60 тысяч американских долларов за двенадцать месяцев, играя в теннис. В настоящее время эти ребята по 20 миллионов делают деньги. Практически никакой досады нет. Так сложилось.
- Не находите символичным, что Максим Галкин начался с пародии на вас?
- Я очень люблю театр МГУ, который и уже называется театр МОСТ – Московский открытый студенческий театр. Галкин тогда уже еще учился. Мы были с супругой, сидим, смотрим, а Максим изобразил меня. Ирена Лесневская делала тогда уже 1-й «Новогодний огонек» на Рен-ТВ, где я провел восемь счастливых лет. Я был ведущим «Огонька», пригласил Максима, для того, чтобы он сделал на меня пародию. Те же ребята делали пародию на Ельцина, который хохотал, Наина хохотала. Они абсолютно нормально к этому относились. Они были немножко другие. Мозги те же были у Горбачева, у Ельцина.
- Почему те, кто начинал современное телевидение, не востребованы в должно объеме на нынешнем телевидении?
- В первую очередь, востребованы время от времени. Стоит отметить, не в том, в чем хотелось бы. Просто многие среди нас снимали такие вещи, которые в настоящее время не оплачиваются и вовсе не приносят наличных средств. «И дольше века…». Так назывался наш цикл. Первую программу сделали с Айтматовым. Самый высокий рейтинг у меня за десять лет, за счет того что это была 1-я программа, вышедшая в эфир уже после пожара в «Останкино». Ее смотрело 80 % населения страны. Хотя 79 %, думаю, как говорится не могли знать, кто такой Айтматов. Сорокаминутные портреты: Айтматов, Наталья Бехтерева, Анджей Вайда, Василий Аксенов. А в данный момент наличные средства приносит совсем другое. Стоит отметить, нас и тогда уже ставили в эфир где-то в половине 2-го ночи. Мы в своих программах занимались очень политическими вещами. Все, что мы делали, даже музыка – это тоже была политического деятеля. В первой либо 2-й программе вышел рассказ о Джоне Ленноне. «Битлз» как говорится нельзя было показывать. Тальков, «Россия», «читая тетрадь расстрелянного генерала». Все это была политического деятеля.
- С трудом вам без политические деятели?
- Да что вы! Счастье какое. А какая политического деятеля? А что здесь обсуждать? «Единую Россию», что ли? Я занимаюсь вещами, которые я люблю. Как только Ельцина избрали, я сказал: все, хватит. Я начал заниматься вещами, которыми я не занимался ни разу. Поехал в тюрьмы. Я проехал 11 тюрем, снял два кинофильма о них. Я снял цикл о композиторах «Никогда не забуду, люблю», с которыми я прожил всю жизнь. Я практически постоянно занимался нацистами. Спустя тридцать лет я вернулся к этой теме и получил приз. Стал «Евреем года», не имея ни капли еврейской крови. Мы с супругой сняли кинофильм «Мелодии рижского гетто». Я пообщался с людьми, с которыми до этого не удавалось. Всю жизнь находился под колоссальным влиянием Аксенова. Я с ним в 1968-м познакомился, как только танки вошли в Чехословакию. Мы были в Коктебеле. Он мне объяснил, что это такое – интервенция. Я этого слова не мог знать в 17 лет. я в конце концов встретился с теми людьми, снял их. И в данный момент я делаю «До и после», мне это интересно. Хотя телевидение – это такая кардиограмма. Если что-то возникнет, я моментально изменю
это все. Но политикой не буду заниматься.
- Вы на канале «Ностальгия» в своих программах в данный момент перебираете по годам то время, которое сами и раскачали.
- Правильно, раскачал. Был такой Юлий Иоффе, он был гендиректором «Стахановугля». Это мой заключительный кинофильм на государственном телевидении.
- Уже после которого шахта взорвалась?
- Да. Он был вице-премьером, его едва не убили. Он писал книгу, описывал, как они пустили нас снимать. Сказал: в данный момент, оглядываясь назад, мы понимаем, что «Взгляд» и «До и уже после полуночи» раскачивали эту лодку – Советский Союз и способствовали тому, что это рухнуло. Но мы этого не хотели. Мы даже не задумывались над этим.
- Вы чего хотели?
- Нормальной страны хотели, где можно свободно ходить, говорить, свободно ездить в другое государство и слушать ту музыку, которую хочешь, читать те книги, которые хочешь.
- Страну оставить, но все поменять?
- Да.
- Это казалось реально?
- Нет.
- Корпоративы вас в данный момент приглашают вести?
- Да.
- А что говорят? Мы вас не забываем как легендарного…
- Никто так не вспоминает. Просто приглашают. От случая к случаю даю согласие.
- Чем руководствуетесь, как только отказываете?
- Я летать не люблю. Но летаю. Как только какие-то сомнительные для меня персонажи приглашают, я не иду. А как только кто-то из моих своих людей, я даю согласие.
- Для того, чтобы делать деньги, надо стать известным, для того, чтобы затем тебя позвали?
- Правильно. Ты себе это делаешь деньги в молодости. Но за корпоративы, в большинстве случаев, платят больше, чем за твою работу. У нас практически постоянно так. За «Мелодии Рижского гетто» мы с супругой не получили ничего. Помимо командировочных в Ригу. На Западе такого нет.
- А почему?
- Мой товарищ в гаагской городской печатном издании с тиражом тысяч двадцать, проработав там тридцать лет, получал в первой половине 90-х 80 тысяч гульденов в год, другими словами 50-60 тысяч американских долларов в год, что было очень достойно. В данный момент – вдвое больше. Для того, чтобы у нас журналист так получал нормально, не делая заказуху… Я уже не говорю о телевидении. Опра, я склонен думать, что, это ужас. Но она почти что миллиардерша. Любой приличный телеведущий – очень миллионер. Ему не стоит идти вести корпоративы. Революция здесь присутствовала в 1917 году, ну а в 1937-м уже всех расстреляли. Тоже двадцать лет. У нас же все же нет. Не забывайте, у Жванецкого: «И отдельное спасибо всем за кефир».
- Вам в жизни бывало страшно?
- Да, было. Как только мы стояли в 1993 году, как только стрельба, «Белый дом». Мы с камерой стояли, где кинотеатр «Баррикады», на брусчатке. И начался обстрел. И нам кричат работники милиции. Я с супругой, с оператором, с инженером. Мы вдавились в ниши. Кто-то стал падать. А дочь в школе сидит. Школа через проезжую часть, во Вспольном переулке. Я подумал: папа и мама – идиоты. Было в самом деле страшно. А так особо страшно не было на работе.
- Что за эпопея, что вас за Доренко приняли?
- Для меня и уже величайший комплимент, как одна тетка золотозубая, дыша на меня луком, бросилась меня целовать и говорить: «Мой любимый диктор с «Добрый вечер, Столица России!» Мукусев!» Она перепутала все! Какое количество раз Познером называли. А с Доренко, как только мы снимали про Анни Жирардо серию, оператора в столице Франции мы послали на колесо обозрения. Один проезд стоил 7 евро. Я с ним один раз проехался, а ему надо раз пять было проехаться, для того, чтобы это снять. И я вышел, стою, облокотившись грустно на штатив камеры. Февраль, холодно. Останавливается грязный пассажирский автобус. То ли из Украины, то ли из Белоруссии. Выходят мужики в кожаных куртках. Их тоже на экскурсию. Руководитель видит меня и говорит: «Глянь, Доренко стоит. Сфотографируйте». 2-й берет фотоаппарат и снимает. Они подойдут и все с Доренко фотографируются. Они так и вовсе не поднялись на это колесо, сели обратно в свой пассажирский автобус и уехали.
- В какой момент вы взяли в толк, что слава очень большая?
- В первый день недели, уже после передачи. Я пошел в торговый центр «Диета», в котором не было как говорится ничего. Встал в очередь за треской. Вышла дама, директриса торгового центра. Подошла ко мне, взяла за руку: вам не стоит здесь стоять. И отвела меня куда-то вниз, где все было.
- В данный момент людям уже сложно объяснить, что было время, как только в торговых центрах ничего не было.
- Был случай, как только моей жене дали треской по лицу. Последняя рыба была, они вдвоем ухватились с какой-то теткой за эту мороженую треску. Та оказалась поздоровее. Я однажды принес домой 20 килограммов израильской сушеной фасоли. Приблизительно школы дочери был овощной торговый центр. Я иду мимо с дочерью, выскакивает директор овощного: «Заходи!» Израильская сублимированная фасоль. Но брать надо не менее 20 кило. Ну давай. Он мне положил. С той поры моя дочь в рот не берет фасоль.
В 1991 году, как только я ушел с телевидения, полетел в Голландию, меня там ждали, я очень долго выступал в студиях уже после путча. Как только я пришел на поле для взлета, посадки и стоянки летательных аппаратов, мне привозят сумку мои голландские приятели. Сумка весила 60 кило. Что такое? Это еда. Открываю: там колбаса, сыры лежат. Сами подходят к таможне и говорят: он из Москвы, это еда. Таможенники кивают: понимаем! Они к нам так относились. Они отдавали себе отчет, что мы в такой стране живем.
- Бы был в добром здравии Листьев, чем бы он в данный момент занимался?
- Думаю, что начинал он как самый слабый журналист во «Взгляде». Рядом был Саша Политковский, Вакуловский, Мукусев. Но затем Влад всех их обогнал. К моменту, как только у него уже шла «Тема», он был очень сильным. В данный момент, думаю, он бы ничего не вел. Он бы был огромным продюсером чего-нибудь, очень богатым человеком. Думаю, он не уходил бы на свете телевидения, кино. Быть может, уехал в другое государство. Черт его знает? Познер свалил отсюда в Америку, а затем вернулся сюда, и в конце концов получил свою славу здесь.
- Есть ощущение, что жизнь прожита?
- Вы с ума сошли! У меня внуку шесть лет. Его надо постараться довести до ума. Не пустить в армию, для того, чтобы мальчика не побили. Надо постараться прожить вполне достаточно длительное время. И нельзя бросать работать. Прочитал интервью с Валерием Гаркалиным. У него было два инфаркта, жена скончалась. Он работает в театре, преподает. Он говорит: надо старость обеспечить. А как ее обеспечить, если ты не имеешь скважину? Михаил Веллер много пишет, но я не думаю, что с этих гонораров ему предоставляется возможность обеспечить себе старость. Если остановиться – то все. Рядом со мной в деревне обитает потрясающий композитор Андрей Яковлевич Эшпай. В данном году ему 85 лет исполнилось. Он в 19 лет младшим лейтенантом вошел в Берлин. Был командиром взвода разведки. Он лауреат Ленинской, государственной премий, орденов полно, президентская пенсия есть. Но если бы не постоянное исполнение его музыки, если бы не помощь и уход его сына, то ему бы было очень сложно жить. Люди не имеют все шансы жить на эту пенсию. Это практически никакая не демократия. Я вижу, какое счастье испытывают старики за
границей, как только выходят на пенсию и начинают жить в конце концов.
- Вам обидно, что вы, например, не голландец?
- Я именовался туда. Уж тем более как только путч был. Звали, как говорится уехать туда. И я даже думал. Но мама была в добром здравии, у жены мама была в добром здравии. Не мыслил себя. Жена очень хотела, для того, чтобы мы в 70-е годы уехали в Испанию. Я ни разу этого не делал. Скорее всего, я очень виноват перед своей женой, которая во много раз больше принадлежит тому миру, чему этому. Однако надо же было так случиться.
- Смысл жизни в чем?
- Не принимаю во внимание.
- Есть ли он как говорится?
- Есть. Жизнь – это плевок. Ты плюнул, как только это летит, упало на землю – все, закончилось. Примерно так я себе раньше это представлял. Ты успеваешь за эту пору что-то написать, снять кинофильм, родить ребенка, попутешествовать. Но это коротко. Не принимаю во внимание, в чем смысл жизнь. Быть может, для того, чтобы она была интересной.
- Впечатления?
- А какая жизнь без впечатлений? А что вспоминать? Сижу в деревне, вокруг старухи, стариков почти нет, они все вымерли от пьянства. Что им вспомнить? Как говорится ничего. В столице России она была дважды. Держит в голове, как за колбасой ездила. Держит в голове, как ее с Новогодними праздниками поздравил Марк Фрадкин. Подарил коробку конфет. И больше ничего. Меня они очень любили смотреть. И уже у них наличных средств на антенны нет. Когда я появлялся, они говорили: о, наш-то сидит… И начинали обсуждать – выпил, не выпил в предыдущем случае. Свой – и как следует. Есть то же самое, как я по инерции болею за московское «Динамо». Я там начинал играть в теннис. Затем я ушел в «Труд». А это «Динамо» – я как говорится никого не принимаю во внимание. Мне неинтересно. Но по привычке.
- Ни разу бы не подумали в 1987 году, что к этому придет?
- В 1987-м – нет. К тому же в 1991-м могло повернуться. Ну а в 1993-м? Тоже могло. В данный момент уже – нет. В данный момент все так и останется. Избрали бы тогда уже того или иного Романова, еще бы лет восемь сидели.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.